Но одного меня на улицу не пустили, мягко пояснив, что хотели бы видеть меня живым и здоровым по возвращении. На Фоллз-роуд мы вышли с Джоном Хоббсом, мужем секретаря Ассоциации Мадж Дэвидсон, занимавшей тогда и пост генерального секретаря Молодежного движения Коннолли — ирландского комсомола. Миновали ряды колючей проволоки, рогатки и заграждения в переулках, горы мешков с песком j полицейских участков. По дороге Джон слегка нервничал, явно не за себя. Его смущал мой фотоаппарат.
Несколько раз я порывался сделать снимок, но Джон меня останавливал:
— Ты что, хочешь получить пулю? Нас здесь никто не знает. На Фоллз-роуд нас могут принять за шпионов или провокаторов. С соседней Шэнкилл-роуд, где засели стрелки протестантских ультра, могут открыть огонь, приняв нас за бойцов ИРА. Это не говоря уже об английской армии и североирландской полиции. Те стреляют по всему, что покажется подозрительным. На то у них есть соответствующие инструкции и даже специальный закон, одобренный парламентом в Лондоне. На прошлой неделе недалеко отсюда убили двух сестер. Они ехали в автомобиле, у которого скорость была, возможно, более высокой, чем у других. Вот солдаты их и обстреляли. А ты со своим фотоаппаратом путаешься. Думаешь, солдат будет позировать, когда ты на него нацелишься объективом? Нажмет на спусковой крючок — и одним корреспондентом ТАСС станет меньше. Понял?
Чего уж тут было не понять! Получаса на Фоллз-роуд было достаточно, чтобы согласиться с вескими доводами моего проводника. В тот день и в тот час не стреляли, но никак нельзя было отделаться от впечатления, что вот-вот начнут палить из всех видов оружия. Пустынные улицы, выбитые окна домов, следы пуль на стенах, сгоревшие и взорванные здания, попадавшиеся на каждом шагу английские солдаты с автоматами наперевес, огневые точки и наблюдательные пункты на крышах, тревожные взгляды редких прохожих — все это не оставляло сомнений: Джон знает что говорит и лучше с ним не спорить.
Это убеждение подкрепила мимолетная встреча с двумя агентами секретной полиции. Они устроили засаду в автомашине с непомерно высокой антенной на противоположной от больницы стороне улицы. Предшествовавшим вечером на Фоллз-роуд произошло очередное столкновение с английскими войсками, и детективы выглядывали, не доставят ли в госпиталь больных с огнестрельными ранами. Как на грех, я подвернул ногу и слегка прихрамывал, что привлекло внимание блюстителей законности и порядка. После краткого, но основательного допроса, обыска и проверки документов нас, однако, отпустили. Памятуя свидание с английским патрулем у ирландской границы, я встретил на этот раз представителей власти во всеоружии — предъявил и паспорт, и корреспондентскую карточку.

Пешком, на автобусе и снова пешком мы добрались до католического гетто Терф-лодж. Там познакомились с председателем комитета гражданской обороны Десмондом Фордсом, который вызвался проводить нас по всему району. Мы проходили мимо крохотных жилых домов, в окнах которых зияли пулевые пробоины, а за окнами виднелась нехитрая семейная утварь, хлопотали женщины, играли дети.
— Лондонские газеты пишут,— горько усмехнулся Форде,— что солдаты ведут прицельный огонь только по «террористам». Бы сами видите, куда они целят,— и он показал многоквартирный дом рядом с основной магистралью. На его стенах, обращенных к дороге, буквально не было живого места. Большинство квартир оставлено жильцами — и это при острейшем жилищном кризисе в Белфасте! В коридоры выходят двери, расщепленные прикладами ружей или сбитые с петель.
— Солдаты — врывались с автоматами,— рассказывал Форде,— «не замечая» звонков у дверей. Вон то окно они выбили вместе с рамой, чтобы вести огонь по улице. Люди выехали отсюда. Они ищут безопасное место, откуда их не выгонят среди ночи солдаты. Но в нашем городе сейчас нет безопасных мест...
— Возможно, вы удивляетесь,— продолжал Форде,— как это я хожу с вами в рабочее время, рассказываю, показываю, вроде бы бездельник какой-то. Так вы не удивляйтесь. В нашем районе половина мужчин — без работы, и есть кадровые безработные, второго и третьего поколения. Перебиваемся пособием по безработице и случайными заработками. Детских садов и яслей нет и в помине, так что и женщины не могут пойти на работу. Хотя им несколько легче устроиться, поскольку женский труд ценится значительно дешевле. Особенно остра проблема с молодежью. Закончил школу, а потом некуда приткнуться. Иногда норовят сбиться в шайки, без толку бродят по улицам, задирают прохожих, бывало, магазин обчистят. Но сейчас это в прошлом. Народ живет, как на войне, и баловства не позволяет. Люди почувствовали свою силу. Нас не запугаешь броневиками и солдатами.
Его слова красноречиво подтверждались надписями: «Свободу интернированным!» и «Здесь не платят налогов», расклеенными на всех домах, на стенах и окнах, исковерканных пулями. Надписи, выведенные людьми, всю жизнь считавшими себя глубоко чуждыми всякой политики, а теперь принимавшими участие в кампании гражданского неповиновения с требованием свободы политическим заключенным.
Над головами натужно загудел армейский вертолет.

— Ну, это «наш»,— заулыбался, как давнему знакомому Форде.— Каждый божий день висит над крышами. Английская армия очень интересуется, как мы живем и чем дышим. Немного погодя появятся бронетранспортеры, набитые солдатами. Никогда не знаешь, в какой момент им придет в голову открыть огонь. А вот и наше оружие,— добавил он, указывая на булыжники мостовой.— Мы внакладе не остаемся. А уж когда приходится очень туго, находятся и не только камни.
На клочке пустыря у главной дороги скособочился черный остов сожженного грузовика, вокруг разбросаны резиновые пули — следы недавних столкновений жителей Терф-лодж с английскими вояками.
— Раньше иностранные туристы везли из Ольстера магазинные сувениры, а сейчас на память о Белфасте люди берут с собой резиновые пули,— заключил Форде наше турне по Терф-лодж.
На обратном пути предложили подбросить меня к гостинице на машине, за руль которой уселся парень по имени Чарли. По возрасту и внешнему виду ему бы больше подошел мотоцикл. Впрочем, и автомобиль он водил, как мотоцикл, полностью игнорируя всевозможные препятствия, встречный и попутный транспорт, правила дорожного движения и комфорт пассажиров. Задерживался только перед полицейскими участками, где асфальт вспучился высокими наплывами, не позволявшими развивать скорость. Для того их и оборудовали, чтобы не бросали с ходу бомбы в полицейских, как не раз случалось в прошлом.
Едва выехали на шоссе, как за поворотом действительно показались два бронетранспортера. Я было хотел их сфотографировать, что усиленно советовал Чарли, но вмешался осторожный и предусмотрительный Джон Хоббс.
— Из машины снимать нельзя, как и с улицы,— пояснил он.— Могут подумать, что у тебя в руках оружие, и откроют огонь без предупреждения. Пожалуйста, без геройства и резких жестов. Говори спокойно, поворачивайся медленно и вообще веди себя так, будто только что проснулся. Я обязан вернуть тебя в гостиницу целым и невредимым, а то мне жена голову оторвет. Это тебе не Дублин. У нас женщины такие боевые, что мужикам впору дома сидеть и обед варить.
По дороге заехали в католическое гетто Ардойн, напоминающее кладбище жилых зданий. По обе стороны улицы стояли ржавые скелеты дотла сгоревших домов — результат хозяйничания банд протестантских экстремистов. Среди развалин потерянно бродили люди, выискивая уцелевшие обломки домашнего скарба. Проехали протестантские кварталы. На стенах домов размашисто выведено: «Смерть черным и католикам!» Районы, населенные католиками, отличались убогостью мелких домишек, тесно прижавшихся друг к другу как бы в поисках опоры, и обилием английских солдат, укрывшихся за мешками с песком.

На одной из улиц показалась вереница машин. То ли что-то произошло, то ли очередная облава. Идущая впереди машина резко затормозила, и даже Чарли был вынужден сбавить скорость. Посреди улицы орудовал армейский патруль. Когда мы с ним поравнялись, нам было велено остановиться. Последовал сухой приказ: «Аут!» Под дулами направленных на нас автоматов все вышли. Командир патруля — у него не было никаких знаков различия, но на боку болтался пистолет — тщательно осмотрел наш автомобиль, облазив его внутри и со всех сторон, поднял капот, не поленился протиснуться под брюхо. Мои спутники стояли в стороне с безучастными лицами, будто все происходящее не имело к ним никакого отношения или они уже успели к этому привыкнуть.
Мы предъявили паспорта и удостоверения личности. Ничего предосудительного, казалось, не было обнаружено, если не считать кипы листовок, воззваний и печатных изданий, которые я подобрал во время похода по Терф-лодж. Однако мои представления о дозволенной литературе, по-видимому, расходились с мнением офицера. Он поинтересовался, кому принадлежат бумаги, аккуратно собрал их в стопочку и засунул под мышку. Нам было предложено сесть в армейский «джип». Двое солдат расположились вместе с нами, бесцеремонно уткнув автоматы в наши животы. Офицер уселся рядом с водителем, любовно прижав к груди конфискованную литературу, а еще двое солдат примостились сзади, выставив оружие на улицу. Тронулись с места. Джон Хоббс вежливо спросил у ближайшего к нему солдата, поставлен ли автомат на предохранитель, но тот не удостоил его ответом.
Так и ехали в полном неведении, удастся ли дожить до конца пути. Попадись ухаб или рытвина — и готов «несчастный случай при доставке арестованных на допрос». Таких случаев уже немало произошло с тех пор, как армия взяла на себя полицейские функции. Опять же в голове мелькали опубликованные в дублинских газетах заявления ИРА, что «каждый, кого мы увидим в обществе британских солдат, для нас — законная мишень». Это делалось для устрашения шпионов и доносчиков, но на нас-то ничего не было написано.
В конце концов нас привезли к полицейскому участку, ч было меньшим из двух зол. Избиения арестованных и пытки в армейских казармах приняли такие масштабы, что стали достоянием общественности. Когда первые сообщения о пытках в застенках Северной Ирландии появились в дублинской печати, Лондон и Белфаст категорически все отрицали, тотчас же повелев производить тщательные обыски родственников после свиданий с заключенными, чтобы прекратить утечку информации. Правда, в конечном итоге английское правительство было вынуждено назначить специальную комиссию Комптона для расследования фактов, но та, как и следовало ожидать, пришла к выводам, не имеющим никакого отношения к фактам, и постаралась обелить действия армии и полиции.

Позднее Европейский суд защиты прав человека рассмотрел жалобу Ирландии против Англии, обвиняемой в грубом нарушении прав человека, массовых репрессиях, пытках и других актах произвола в шести графствах Ольстера. Расследование было начато в декабре 1971 года, и суд признал английские силы безопасности виновными в нарушении Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, запрещающей бесчеловечное и унизительное обращение с заключенными.
Перед входом в полицейский участок, куда нас доставили, высились сплошные ряды колючей проволоки. У калитки наподобие деревенского лаза стоял дежурный. Повсюду вооруженные люди, как если бы с минуты на минуту ждали нападения. Окна наглухо забраны стальными щитами, а с внутренней стороны проделан «глазок», как в тюремной камере. Время от времени один из полицейских проверяет, что же происходит по ту сторону баррикад. Нас провели в небольшую, узкую, как щель, комнату с неудобными деревянными скамейками — чтобы не рассиживались и помнили, где находятся. Не забыли приставить охрану. Курить нельзя. Попросил стакан воды и получил в ответ: «Воды не держим», после чего пить захотелось еще пуще.
Затем нас посетили трое в штатском, скорее всего из секретной полиции или военной разведки, в пиджаках особого покроя, скрывавших бугры пистолетов под мышками. Я попросил разрешения связаться с посольством СССР в Лондоне (в Дублине советских дипломатов тогда еще не было). Худосочный представитель власти сухо отрезал, что по законам Северной Ирландии арестованные могут пребывать в заключении двое суток без связи с внешним миром, пока продолжается дознание.
— А там видно будет,— язвительно заметил он.— Может, вам у нас так понравится, что вы захотите остаться здесь навсегда.
Пока предложили «сидеть и не рыпаться», если перевести с английского на русский не дословно, а по смыслу. Во всяком случае грубое обращение полицейских не оставляло сомнений, что лучше в самом деле помолчать, если не спрашивают. То же мне посоветовал и Джон Хоббс.
— Тебя, конечно, никогда еще не били в полицейском участке,— прошептал он (разговаривать между собой тоже запретили).— Так что ты уж, пожалуйста, не нарывайся и нас не подводи. Здесь народ тертый — изобьют до полусмерти, а следов не оставят. Иди потом жалуйся, если нет доказательств. Да и убить могут запросто.

На предварительный допрос вызывали по одному. Интересовались, кто мы, чем занимаемся и что делали в том районе, где нас задержал патруль. Наши паспорта они либо не видели, либо мало им доверяли. Я начал было рассказывать, как туда попал и зачем, но моя история, по-видимому, никого не интересовала. Между делом проверили наши руки на пороховую реакцию, которая показывает, не стрелял ли человек недавно из винтовки и не держал ли взрывчатку. Когда тесты не принесли полиции обнадеживающих результатов, подали микроавтобус и под охраной все тех же немногословных лиц в штатском нас отвезли в другой полицейский участок. В пути стражи многозначительно расстегнули пиджаки и подвинули кобуру с пистолетом, чтобы ее было хорошо видно и у нас не было лишних иллюзий.
На новом месте довелось провести еще шесть часов без перерыва на обед, потому что кормить заключенных в Белфасте не положено. Скорее всего чтоб не забывались. Да и на пустой желудок языки развязываются быстрее.
Комната, где нас держали под стражей, была побольше. Разрешалось курить, разговаривать с охранниками, не увлекаясь беседой между собой, и, наконец, не отказали в стакане воды — вот где я по-настоящему прочувствовал выражение «пересохло во рту». На столах напротив (стульев почему-то не хватало) постоянно восседало двое вооруженных полицейских в форме. Я снова попытался узнать, в чем, собственно говоря, нас обвиняют, за что держат и почему запрещают связаться с посольством.
В более спокойных тонах, чем раньше, снова объяснили, что по существующим в Северной Ирландии законам всех арестованных могут содержать в заключении двое суток без предъявления каких бы то ни было обвинений.
— Раз уж арестовали,— уговаривал молодой, но, очевидно из ранних охранник,— значит, есть за что.
— А потом видно будет, не правда ли? — закончил я за него несложную мысль, въевшуюся с прошлого полицейского участка.
— Это верно,— согласно кивнул головой полицейский.— Но есть другой закон — об интернировании, действующий с августа этого года. А по этому закону вас могут отправить в тюрьму или сослать в концлагерь Лонг Кеш, недалеко отсюда, и снова без предъявления обвинений и в бессрочное заключение. У вас будет масса времени, чтобы связаться с посольством.
Не могу сказать, что меня прельщала перспектива оказаться первым советским журналистом, угодившим в Лонг Кеш помимо своей воли и без согласования с руководством редакции. Тем более что это место не пользовалось хорошей репутацией и многие политические деятели Северной Ирландии, посетившие Лонг Кеш, сравнивали его с концлагерями, созданными гитлеровцами. Успокаивало только отсутствие газовых камер и крематория, хотя все другие атрибуты были налицо.

Втайне я возлагал надежды на министерство иностранных дел Великобритании. В соответствии с правилами пребывания советских граждан на английской территории, перед отъездом в Белфаст я направил в министерство желтую казенную бумагу с указанием маршрута следования, мест ночевок, дат приезда и отбытия. Как раз на следующий день мне надлежало, согласно бумаге, выехать в Дублин, и министерские работники, любящие во всем порядок, не могли допустить отклонений от программы моей поездки. Они должны были сказать свое веское слово и выселить меня из Белфаста в обозначенный срок, чего бы это им ни стоило.
Пока я предавался размышлениям над ходом английской бюрократической машины, допрашивать нас никто не спешил. За окном, выходившим во двор, мелькали солдаты с оружием. Видно, там было караульное помещение. Сторожившие нас полицейские вначале хранили сугубо официальный вид, но ирландская натура взяла свое и завязался разговор. Они явно оживились, узнав, что среди арестованных — советский журналист. Никому из них прежде не приходилось видеть «живого русского», а уж небылиц они о нас наслушались вдоволь. Заинтересовались, как же мы все-таки живем в Советском Союзе.
Но дослушать лекцию на заданную тему им было не суждено. Сидя у двери, я видел, что к ней кто-то подходил и задерживался, прислушиваясь. Потом некто в штатском просунул к нам голову, и наша стража пошла на повышение — на этот раз охранниками стали сержанты. Три нашивки на рукаве им присваивают, по-видимому, за особое усердие по службе, не предусматривающее бесед на вольные темы с арестованными, и сержанты не позволили себе и нам раскрыть рта.
Прошло часа три напряженного молчания, давшихся моим ирландским товарищам по несчастью нелегко и причинивших почти физическую боль. Затем сторожа сменились, и снова появились рядовые. Молодой парень с франтоватыми усиками с самого начала дал понять, что мы для него живые люди. Его полноватый напарник был настроен по-иному, как бы стараясь опровергнуть широко распространенное убеждение, что толстяки славятся добродушием. Сопровождая арестованных в туалет, велел оставлять дверь открытой, наверное, чтобы не сбежали. На первых порах норовил сказать что-нибудь колкое, как-то поддеть. Довольно толково пересказывал все антисоветские измышления английской и ирландской печати. Сказывалось влияние «политзанятий» и стремление заработать какой ни на есть чин.

Еще час — и оба рядовых превратились в нормальных людей. Пожаловались, что «британская армия стоит у полиции поперек горла и нарушает контакт с населением». Потолковали об истории Ирландии, обсудили международное положение, достоинства и недостатки русского и ирландского пива. Наши стражи почерпнули кое-какие сведения о географии Советского Союза, выяснив наконец, что Москва расположена не за Уралом и что русские не ходят круглый год в меховых шубах. Долго им не давалось мое украинское происхождение — они никак не могли понять, что не все приезжающие из СССР — русские, но со временем освоили и нашу многонациональность. Напарник усатого слушал сначала враждебно, потом внимательно, а к концу второго часа вызвался сбегать за сигаретами и трубочным табаком. Не быть ему сержантом: умеет слушать.
В разгар братания стали приглашать на допрос. Хотя я сидел ближе всех к двери, мною заинтересовались в последнюю очередь. Детектив-инспектор «спешиал бранч» (секретной полиции) Флеминг начал с извинений, что нас задержали надолго, не оказывая знаков внимания.
— Здесь, как видите, масса работы,— доверительно сообщил он, неопределенно махнув пухлой рукой в сторону стальной решетки, за которой с трудом просматривалось пыльное окно.
Любезность и обходительность, напоминавшие кошачью галантность по отношению к пойманной мыши, не мешали моему новому знакомому делать свое дело. Он записал мой адрес в Дублине, постоянное местожительство в Москве, адрес отделения ТАСС в Лондоне и прочие подробности моей личной и служебной жизни. Несколько замешкался, раздумывая, какой бы еще адрес у меня спросить, потом передумал и поинтересовался моим ростом. Я не стал скрывать:
— Да примерно сто семьдесят три сантиметра.
— Ах ты, черт! — досадливо воскликнул детектив-инспектор.— И измерить-то нечем.— Попросил встать, примостился рядом, прикинул на глаз и записал: «Пять футов и восемь дюймов». Я было вызвался рассказать о своем весе в килограммах, но Флеминг меня остановил и стал прощаться. Мы расстались, обменявшись телефонами и обещаниями помнить нашу встречу.
По выходе из полицейского участка нас подбросили на шикарной «принцессе» к огороженной стоянке, куда солдаты пригнали машину Чарли. Но никто не удосужился объяснить причины нашего ареста. Скорее всего армейскому патрулю показалось подозрительным, что в машине находилось четверо мужчин. В Северной Ирландии на поверку этого достаточно, чтобы угодить за решетку. Армия производит аресты по анонимному доносу, присланному по почте, или по телефонному звонку. Шпики секретной полиции фотографируют участников демонстраций и похоронных процессий, всех, кому доведется зайти в одно из отделений Ассоциации в защиту гражданских прав.

Когда я впервые переступил порог дома номер два по Маркус-стрит, меня ждал вопрос: «Ну как, познакомились с нашим филером?» Оказывается, у двери постоянно дежурит машина, откуда следят за всеми посетителями и ведут досье «подозрительных лиц». Если им случится быть арестованными, за обвинением далеко ходить не придется. На основании снимков составляются списки, которыми снабжены командиры армейских патрулей и полицейских нарядов.
По законам Северной Ирландии, для ареста совсем не обязательно «нарушить законность и порядок». Достаточно, чтобы солдаты или полицейские «заподозрили» вас в таком действии или даже «намерении» совершить подобное действие. Не приходится и говорить о демократических правах и гражданских свободах в Северной Ирландии, составной части Соединенного Королевства, которое рекламируется печатью Запада как «образец западной демократии».
В отделении Ассоциации, несмотря на поздний час, нас ждала Мадж Дэвидсон, со всех сторон обложенная бумагами.
— Представляешь,— начал с порога Джон Хоббс,— нас арестовали и все это время держали в полицейском участке. Еле ноги унесли!
— Да? — недоверчиво переспросила супруга.— Наверное, проторчали в пабе в веселой компании и не могли даже позвонить! А то, что я здесь волнуюсь, вам совершенно безразлично! — Из чего я заключил, что отношения между молодыми супругами основаны на полном доверии и взаимопонимании, как обычно и бывает после двух лет совместной жизни. Нам стоило немалого труда убедить Мадж в правдивости нашей истории, а уж когда она поверила, из шкафчика была извлечена заветная бутылка водки, доставшаяся от членов советской делегации, и нам с Джоном было дозволено предаться воспоминаниям.
Вернувшись в Дублин, я по достоинству оценил прелести мирной жизни. Едешь по городу, а вокруг ни одного солдата с оружием, никто не арестовывает тебя и не тащит в полицейский участок на допрос, никто не тычет в живот дулом автомата, и нет на перекрестках стальных рогаток и патрулей. По ночам доносится только шум прибоя, и не слышно ни взрывов, ни выстрелов...