Из Лондона Дублин представлялся провинциальной копией столицы Англии, а его жители — ирландским вариантом англичан. В английских книгах и статьях по Ирландии возможные различия между двумя странами объяснялись «непостоянством ирландского характера», неумением и нежеланием ирландцев найти вовремя приемлемый компромисс. В английских фильмах, по которым за границей знакомятся с Ирландией, ирландцы изображались в виде таинственных фигур в длинных темных плащах и низко надвинутых на глаза шляпах, с пистолетами или дымящейся бомбой в руках. Событие с участием этих мрачных личностей развивались, как правило на фоне старых обшарпанных зданий. Английские коллеги советовали для акклиматизации им же познакомиться с «Гиннессом», темным пивом, которое является чуть ли не национальным напитком ирландцев. «Вы до отъезда войдете во вкус «Гиннесса»,— втолковывали мне знающие люди,— встречи в Дублине не будут вам в тягость, а нужная информация потечет рекой». «И вообще,— заверяли бывалые журналисты,— русские должны себя чувствовать в Ирландии, как рыба в воде. Конечно, при условии, что воду пить не придется».
На поверку оказалось, что трудно представить две столь непохожие страны в такой непосредственной близости. Ни в облике городов и сел, ни в самом укладе ирландской жизни, народных обычаях и традициях нет ничего общего с Англией. О былом английском господстве говорят только уцелевшие кое-где постаменты памятников да английская речь, изрядно сдобренная сочным ирландским акцентом, даже когда изъясняющиеся по-английски не знали другого языка с малых лет. И вкус «Гиннесса» в Дублине не такой, как в Лондоне, хотя представители администрации пивоваренной фирмы пытаются утверждать, что он везде одинаков. Но в частной беседе за бокалом ароматного ирландского виски, крепость которого ценят по достоинству и пивовары, директора компании «Гиннесс» охотно признают, что пиво из Дублина ни с чем нельзя сравнить.
Но не пивом единым славится столица Ирландии, хоть она и не блещет взлетами архитектурной мысли и не богата историческими памятниками, которые привлекали бы любознательных гостей из-за рубежа и служили бы надежным пристанищем для бестолковых голубей. Этот спокойный, чуточку сонный город пересекает надвое река Лиффи, впадающая в благодушный Дублинский залив. В порт заходят сухогрузы с лесом и углем, танкеры с нефтепродуктами, и там круглые сутки кипит трудовая жизнь. Медленно движутся стрелы подъемных кранов, тяжело дышат грузовики и весело покрикивают грузчики у темных стен складов, ворочая кучи ящиков с надписями на разных языках.

Делового порта в воды реки тихо смотрятся дорические колонны старой таможни, увенчанной национальным гербом и легорическими фигурами, олицетворяющими Атлантический океан и крупнейшие реки Ирландии. На страже границы стоит мост О'Коннолла, ширина превышает его длину. Выше по Лиффи вздыбился горный мост Пенни-бридж (в старину за переход по нему платили пенс). По обе стороны от него видны магазины, гостиницы и пивные на суматошных набережных. Поодаль возвышается купол здания суда — Форкортс, зорко охраняемый статуями Справедливости, Мудрости, Милосердия и Власти.
Возведенные в XVIII столетии старая таможня, Форкортс, закопченные временем стройные колонны Национального банка (в прошлом там заседал ирландский парламент) да Ленстер-хаус, нынешнее здание парламента, по слухам, послужившее прототипом для Белого дома в Вашингтоне,— вот, пожалуй, и все, чем может похвалиться столичная архитектура. Да еще вокруг площадей в самом центре города рассыпаны невысокие изящные здания, ровесники старой таможни. Не так уж много старины в ирландской столице, и она поменьше Праги, Будапешта и Копенгагена, но с не менее длинной родословной.
Гэльское название ирландской столицы «Бейл ата клот» означает «город на переправе с препятствиями». Люди поселились в устье Лиффи, вероятно, около двух тысяч лет назад. Во всяком случае на карте Птолемея, созданной в 140 году нашей эры, на этом месте показано поселение Эблана. В 837 году в этот район заходила норманнская флотилия в составе шестидесяти кораблей. Четыре года спустя норманны основали там город Дублин, название которого — «черная заводь»,— видимо, пошло от темных вод реки Лиффи. Город был административным центром норманнских владений в Ирландии и главным пунктом связи со Скандинавией. С XII века начинается завоевание Ирландии англичанами, и в 1215 году по приказу английского короля в Дублине был построен замок.
Об этом замке, куда сейчас водят иностранных туристов любоваться картинами, коврами и канделябрами, ирландцы отзываются весьма сдержанно. В свое время там размещалась резиденция английских правителей, а рядом — штаб-квартира тайной полиции, и комнаты замка обагрены кровью вождей восстания 1916 года в Дублине. К слову сказать, при расправе с повстанцами английская артиллерия не пощадила ни старой! таможни, ни Форкортс, и пришлось затратить немало сил и средств, чтобы восстановить их в прежнем великолепии.

Важнейшие министерства, парламент, редакции основных газет, Национальный музей, картинная галерея — все это расположено в центре города, и обойти их можно за сравнительно короткий промежуток времени. В Национальной картинной галерее находятся полотна ирландских мастеров и живописцев разных стран мира, а на верхнем этаже развешаны старинные русские иконы из коллекции Наташи Аллен, супруги автора «Истории Украины» и «Истории грузинского народа» Уилья-Аллена. Этот историк рассказывал мне с большим теплом о своей поездке лет двадцать назад в Тбилиси, где после выступления по телевидению его принимали как самого дорогого гостя, а водители такси отказывались брать с него плату.
На выезде с моста на центральную О'Коннолл-стрит, самую широкую магистраль в городе, вас встречает многоликий монумент Даниэлю О'Конноллу, первому лорд-мэру Дублина, лидеру движения за гражданские права ирландцев в начале XIX века. На противоположном конце улицы уходит факелом в небо обелиск в честь другого вождя национального движения — Чарльза Парнелла. Неподалеку от него взметнулись лебеди над памятником ирландским патриотам, павшим в боях за свободу и независимость своей родины. Местами на улицах города попадаются статуи святых, любовно прижимающих к груди кресты либо грозно потрясающих ими в воздухе над головами прохожих.
Вся О'Коннолл-стрит и отходящие от нее переулки — непрерывный ряд магазинов и увеселительных заведений. Этот центральный район оживлен до глубокой ночи, когда смолкают буйные оркестры в просторных танцевальных залах, заканчивают свой шумный пробег пластинки в полутемных клубах «дискотек» и на свежий воздух вываливаются толпы очумевших от грохота молодых людей. Разговаривать друг с другом их отучил неумолчный музыкальный рев, и они сбиваются бессловесными группами у кромки тротуара, «голосуя» попутным машинам в надежде попасть домой до рассвета.
В лабиринте тесных улочек, разбегающихся от О'Коннолл-стрит, где чужеземцу не поможет и нить Ариадны, по одну сторону раскинулась голосистая толкучка, выставившая напоказ тряпье, с которым не справиться ни одной химчистке, а по другую — разместился дублинский рынок. Над грудами овощей и фруктов, аппетитно разложенных на тележках, колдуют разбитные торговки, зазывающие прохожих пронзительным криком: «Дорогой, купи помидоры, и тебя снова полюбят девушки!», «Дорогой, ешь картошку, и тебе улыбнется семейное счастье!» Покупателю предлагают румяные яблоки, дают понюхать их и пощупать, а затем следует сложная операция с бумажным кульком, и уже дома долго удивляешься, как при таком обилии продуктов сумел выбрать далеко не лучшее.

За мостом от О'Коннолл-стрит изогнулась дугой Графтон-стрит, скопление больших и малых магазинов — от просторных залов с зеркальными дверями и необъятными витринами, манящими разнообразием и пестротой товаров, до узких щелей в стенах домов, куда протискиваешься с видимым усилием. На вывесках бывает так и написано: «Дыра в стене». Основная проблема в крупном торговом центре — завоевать внимание и доверие продавца, а в небольшой лавке, где свобода маневрирования ограничена,— уйти из цепких объятий владельца без серьезных финансовых потерь.
В водоворотах озабоченной толпы, мечущейся от одной двери к другой, выплывают тихими островками молодые художники, проходящие обучение в художественной школе Дублина. Юноши с традиционно длинными волосами, ниспадающими нечесаными прядями на худые плечи, расписывают цветными мелками плиты тротуара. Рождаются лица, люди, звери, и прохожие почтительно обходят эти недолговечные полотна, которым явно не суждено попасть в Национальную картинную галерею. Сердобольные швыряют в небрежно брошенную рядом кепку медяки. Они пойдут на пропитание, холст и краски для студентов. На бойких торговых улицах, возбужденных гонкой за призрачной дешевизной, работают бродячие музыканты, певцы, акробаты, актеры и прочий предприимчивый люд.
Возле центра протянулись рабочие кварталы неприглядных сивых строений, судя по внешнему виду побывавших в разных переделках. В крохотных квартирках тесно и многолюдно, как в бомбоубежище, и остро не хватает самых элементарных; удобств. В то же время пустуют сотни комфортабельных домов и квартир, хозяева которых зарятся на клиента с тугим кошельком. Иногда в них удается вселиться «скваттерам», участникам кампании против бездомности. Вместе с женами и детишками они зачастую неделями держат оборону от нарядов полиции, привлекая внимание общественности к весьма острой жилищной проблеме.
Люди с достатком предпочитают селиться в пригородах, поближе к морю, но подальше от порта, в Доки, Киллайни; Донлири и Хоусе. Дома на окраинах не пронумерованы в отличие от своих городских собратьев, а носят звучные имена, подобно кораблям. Чаще всего их названия напоминают хозяевам об экзотических местах, где был проведен медовый месяц перед покупкой жилища, и улицы пестрят миниатюрными «Ниццами» и «Неаполями». Полет фантазии заводит домовладельцев и в более отдаленные уголки земли, и в район не Доки за массивным забором скрывается «Одесса», а на холме в Киллайни горделиво красуется двухэтажный «Санкт-Петербург», хотя нынешние хозяева и не могут припомнить, откуда пошли эти имена. Не обходится и без влияния католической церкви, заполонившей горбатые приморские улицы «святыми Терезами», «святыми Мариями» и обязательными для Ирландии «святыми Патриками». Мимо таких дощечек проходишь, как сквозь строй монастырей.

Почтальоны, говорят, привыкают и жалуются только на невоспитанных собак, а чужестранцу очень нелегко отыскать нужный дом без специальной подготовки и обширных знакомств. Приходится вышагивать улицы из конца в конец, тщательно всматриваясь во все деревянные и железные вывески; а дома в пригородах отстоят друг от друга на многие десятки метров, и замысловатый шрифт надписей полностью сбивает с толку не посвященных в тайны древней ирландской письменности. Спрашивать дорогу у соседей мешают грозные предупреждения на воротах: «Осторожно, злая собака». Собака может оказаться вовсе не злой, но не пойдешь же проверять с риском для собственных штанов.
Помнится, мне стоило большого труда отыскать дом известного ирландского художника Шона Китинга, розысками которого я занялся после телевизионной передачи о его творчестве. Координаты дома Китингов знал каждый, к кому мне случалось обратиться за помощью. Разъяснения давались такие точные и столь насыщенные подробностями, что это невольно запутывало и вынуждало останавливать других прохожих. Наконец показалась крыша в рощице деревьев, каким-то чудом избежавших топора строительных подрядчиков. К дому вела узкая дорожка, и пришлось неистово тормозить, когда из-за крутого поворота неожиданно вывернуло стрекочущее сооружение, окутавшееся при остановке сизым дымом.
При ближайшем знакомстве это оказался самый настоящий двухместный автомобиль, сколоченный из досок и ящиков и приводимый в движение лодочным мотором. За рулем сидели двое мальчишек, с гордостью продемонстрировавших способность их творения давать задний ход и сигналить густым басом. Это были внуки Шона Китинга, о которых он позже сказал: «Художники были в нашей семье, члены парламента, а теперь вот пошли инженеры да изобретатели».
Шону Китингу давно перевалило за восемьдесят, но в разговоре с ним забываешь о его возрасте. «Самый верный способ сохранить молодость — это любимая работа»,— уверяет художник. У него прекрасная память, острый ум, твердые суждения о политике и мире искусства. Его кипучей энергии и трудоспособности могут позавидовать многие юноши. Сравнительно недавно он начал изучать французский, готовясь к поздке в Париж, «на родину художников». Свободно говорит по-ирландски, чем не могут похвалиться ирландцы, познакомившиеся с родным языком в школе. Когда зашла речь о творчестве русских живописцев, Шон Китинг лукаво прищурился и вставил по-русски: «Народное. Вы ведь так говорите, не правда ли?» Оказывается, художник «совсем недавно и немного» знаком с русским языком. «Если приеду в Москву может пригодиться».