Предполагалось, что армия не будет мобилизована до объявления войны в Европе, то есть у нее в запасе предостаточно времени для организационных мероприятий. Считалось, что государство возьмет под свой контроль такси и грузовики, автобусы и бульдозеры, поэтому имевшийся в распоряжении армии транспорт не ремонтировался и не использовался по назначению.
Когда сформулировали планы по армии, стали искать потенциального противника. Если не считать Англию, то, серьезно говоря, вроде бы больше никого нет. Если война будет с Англией, то нельзя закупать у нее оружие. Если предстоит война с другой великой державой, какой смысл приобретать танки и самолеты, если все равно придется партизанить? Если закупать оружие в Европе, то во время войны на Европейском континенте Ирландия будет отрезана от поставщиков.
В конечном итоге никакой реальной политики не выработали и оружие повезли из тех стран, где его можно было купить числом побольше, ценою подешевле. В результате ирландская армия вооружена бельгийскими винтовками и швейцарской противовоздушной артиллерией, а когда пришли зенитки, оказалось, что к ним полагаются радарные установки, на которые денег не хватило. ВВС состояли из пяти английских самолетов «Вэмпайр» выпуска пятидесятых годов, но два из них пришлось пустить на запчасти, чтобы позволить оставшимся подняться в воздух и приземлиться без приключений.
Грузовики ввозились из ФРГ, а средства связи — из Англии. Обмундирование поступало из Дании, что вызывало законное недовольство национальных фирм по производству готового платья. Больше всех возмущалась компания в Лимерике, претендующая на пальму первенства в мире по массовому изготовлению одежды. Представители ее администрации утверждают, что еще в прошлом веке они получали заказы на обмундирование для английской армии, дислоцированной в Ирландии.
Правительство прежде использовало армию в чисто декоративных целях, и, если исключить строевую муштру, служба сводилась к охране казарм, большинство которых было построено во времена английского правления: к примеру, в Дублине — в 1704 году и в Корке — в 1801 году. Они были рассчитаны на гораздо большее число военнослужащих, чем может себе позволить Ирландия, и по всей стране разбросано сорок два комплекса армейских бараков. На охрану уходили все силы армии, но оставлять их без присмотра не решались, опасаясь, что пустующие помещения станут достоянием гражданских ведомств, нуждающихся в жизненном пространстве при неуклонном росте числа казенных столов и бумаг.

Единственным просветом в армейской службе было участие ирландцев в войсках ООН, и они показали себя отличными
солдатами в разных районах земного шара, где операции вооруженных сил ООН были направлены на обеспечение мира и безопасности народов. Ирландцам и в прошлом приходилось служить за границей — в армиях России, Франции и других стран, и ирландские части проявляли особое рвение, когда случалось сталкиваться с английскими войсками.
Все прежние представления, навеянные «холодной войной», были опрокинуты в августе 1969 года, когда в Северную Ирландию были введены крупные части английской регулярной армии и там создалось исключительно напряженное положение, требовавшее быстрых и решительных действий. В ирландской армии было объявлено состояние готовности. На границе были открыты полевые госпитали для оказания помощи беженцам и пострадавшим в столкновениях с бандами ультра и «силами безопасности», которые поддерживали тесный контакт с организациями протестантских экстремистов.
Процесс мобилизации показал, что ирландская армия не подготовлена к операциям на границе. Бронетранспортеров не было, так как министерство обороны отказывалось их приобретать из-за непосильной дороговизны. Саперное оборудование не отвечало требованиям рытья траншей, ремонта мостов и дорог. О патрулировании говорить не приходилось, потому что не хватало вездеходов. По этим причинам с августа 1969 года правительство Ирландии стало уделять больше внимания своим вооруженным силам. Повысили жалованье военнослужащим, что расширило возможности вербовки, и закупили за границей новое вооружение.
В задачу армии ввели охрану границы, уродливым шрамом рассекающей лицо Ирландии. Я уже говорил, что она была проведена без всякого учета географических особенностей. Зачастую граница разрезает землевладения так, что половина двора относится к республике, а другая — находится на английской территории. Местные жители каким-то чутьем угадывают, где лежит чье. Но для человека со стороны путешествие в пограничных районах сопряжено с трудностями и чревато неожиданностями.
Однажды мне довелось отправиться на машине к самой северной точке страны, Малин-хед. Проложить путь по карте не составило большого труда. Но запутаться в хитросплетениях проселочных дорог, обсаженных высокими кустами, оказалось еще легче. За крутым поворотом я наскочил на армейский «джип», возле которого расположились полукругом трое английских солдат и офицер. Их ядовитая пятнистая форма и обилие огнестрельного оружия резко бросались в глаза на фоне безмятежных лугов и привольных пастбищ.
Поворотом дула автомата мне было предложено покинуть машину.

Командир патруля вежливо козырнул: «Куда путь держите?» — «К Малин-хед».— «Документы, пожалуйста». Документов не нашлось, потому что до того момента их никто никогда не спрашивал, но офицера вполне устроила и визитная карточка. «Советский журналист!» —Обрадовался, а за тихим ликованием сквозило эдакое злорадство: «Попался, фрукт!» «Как это вас сюда занесло? Ведь здесь британская территория, и вам надлежит иметь въездную визу либо письменное разрешение министерства иностранных дел Великобритании. Только ирландским гражданам можно пересекать границу без визы. Сами понимаете, я вынужден вас доставить в ближайший полицейский участок для выяснения личности и дознания». Очень вежливый попался офицер и смотрит на меня ласково, как кот на сметану.
Попытался было ему объяснить, что по карте вроде бы я ничего не нарушал. Офицер не снизошел до спора с человеком без формы и звания, выслушал до конца и стал добросовестно изучать вместе со мной карту Автомобильной ассоциации. Не поленился достать для сравнения и свою. Вскоре мы окончательно запутались, но на его стороне были сила и знание топографии, и я в который раз пожалел, что не ходил в школьные годы по азимуту. К счастью, с противоположной стороны дороги прикатил трактор. Его водитель жадно ввязался в спор и без особого труда доказал, что не я, а английский патруль нарушил границу.
Действительно, дальше по дороге удалось разыскать поросшие кустами развалины таможенного пункта: ИРА плохо к ним относится и взрывает с редким постоянством, так что не успевают восстанавливать разрушенное. Да и таможенные чиновники, народ в принципе мирный, не проявляют большого желания возвращаться на прежние места.
— Здесь сам черт ногу сломит,— пожаловался смущенный командир патруля и пошел устанавливать истину, ковыряясь попеременно в карте и в развалинах. Я как будто все еще считался под арестом и, чтобы как-то убить время, завел разговор с ближайшим солдатом:
— Ну, и как вам служится?
— Странно это все и непонятно,— признался тот.— Наш полк здесь второй месяц. Ребята не дождутся, когда нас вернут в Рейнскую армию. Там спокойно, а здесь не знаешь, кто и когда начнет стрелять. Перед приездом,— продолжал солдат, нервно переминаясь с ноги на ногу и бегая глазами по кустам,— нам роздали брошюрки «Что нужно знать о беспорядках в Ольстере». В них все просто: во всем виноваты «террористы ИРА». А когда идешь в патруле по улицам Белфаста, вокруг такие же дома и такие же люди, что и у нас в Бирмингеме, и хотят того же — работы, жилья, лучшей жизни. На нас волками смотрят. Чужие мы в Ирландии.

Солдат помолчал, потом снова заговорил:
— Как-то выступал по телевидению генерал Тьюзо, командующий британскими войсками в Северной Ирландии. Ему задают вопрос: «За что умирают британские солдаты в Ольстере?» Генерал четко отрезал: «Солдат умирает за дело, которое поручило ему командование в соответствии с политикой правительства ее величества». О том же спросили у старослуживого сержанта, а он и говорит: «За что умирают? Да ни за что. Если погибает ирландец, он становится для своих людей мучеником, героем. Он отдает жизнь за то, во что верит. А мы? Да ни за что».
Мы покурили молча... Вернулся на рысях несколько запыхавшийся и обескураженный командир патруля.
— Да, вышла ошибка. Придется вам нас извинить. Вы свободны. Можете следовать дальше!
Солдаты вскочили в «джип» и умчались на северо-восток, где их ждала казарма, укутанная мешками с песком и обнесенная колючей проволокой, как и полоясено в оккупационной армии на чужой территории...
Рядом остался стоять фермер, сумрачно проводивший глазами английский «джип». Потом он повернулся ко мне.
— Меня зовут Шон Мерфи или просто Шон. Живу здесь неподалеку. А вас я сразу узнал,— продолжал он с улыбкой.— Вы ведь первый русский у нас и выступали по телевидению. Видно, интересуетесь, как мы с британцами сосуществуем.
Шон помолчал, задумался и продолжал:
— Да так вот и сосуществуем. Шныряют тут день и ночь, наших ребят разыскивают. (Шон имел в виду бойцов ИРА.) Только где их найти? Они в кустах не прячутся. Знаете, в домах католиков Белфаста и Дерри хозяйка оставляет на кухонном столе бутерброды и молоко, а дверь не запирает. Если кто из ребят проголодается, ужин готов. Да и у нас по всей республике народ всегда поможет, если надо. У меня самого двое парней ушли в ИРА. Я было возражал вначале, и мать плакала. Но когда британцы стали рыть глубокие траншеи поперек дорог на границе, мы с товарищами взяли лопаты и все аккуратно заровняли...
— Ведь это что же получается? — горячился Шон.— И я, и мой отец, и деды наши жили на этой земле, сеяли и убирали
урожай, растили детей и ходили в гости к соседям, а сейчас появляются чужие солдаты и говорят, что эта земля не наша, а британская территория. Кто же им поверит? Да и кто с этим согласится? Я бы сам вступил в ИРА, да возраст не позволяет.
Позднее я встречал единомышленников Шона Мерфи не только в пограничных районах, но и на крайнем западе и юге страны. Зато на востоке, у Дублина, народ не спешит вступать в ИРА и склонен надеяться, что заботами политических деятелей проблема раскола Ирландии будет рано или поздно решена, хотя большинство и соглашается, что скорее поздно, чем рано.
Но подобные настроения не помешали тысячам жителей ирландской столицы принять самое активное участие в демонстрации протеста и последовавшем за ней разгроме посольства Великобритании после «кровавого воскресенья» в Дерри, когда английские солдаты убили тринадцать участников мирной манифестации. Не зря ирландцы часто повторяют присказку, что «бог помогает тем, кто способен сам себе помочь».

Пожалуй, это была единственная поездка по ирландской земле, сопряженная с хлопотами и неприятностями. Все остальные, а их было немало, доставляли только радость познания нового и новых встреч. Одному в дороге скучно, и я обычно брал с собой семью, а когда ей приходилось задерживаться в Москве, приглашал кого-нибудь из ирландских знакомых. Так, в путешествие в Уотерфорд, на родину ирландского хрусталя, я отправился с моим большим другом Пэн Коллинз. Пэн много лет проработала на телевидении, где она готовила самую популярную программу «Позднее, позднее представление». Она всегда искала интересных людей, круг ее знакомств был обширен, а знания своей страны неисчерпаемы.
По дороге я узнал от нее, что в отличие от работ по дереву и драгоценным металлам производство художественного стекла в Ирландии не может похвастать длинной родословной. Лишь в 1575 году Джакомо Верцелини подал заявку английской королеве на строительство стекольного завода в Ирландии. Но то ли слишком велики были трудности, то ли предприимчивый венецианец отыскал себе более прибыльное занятие. Короче говоря, ничего из этой затеи не вышло.
Новая попытка была предпринята Томасом Вудхаузом и Джорджем Лонжем. Они обосновали свою просьбу королеве необходимостью «сохранить леса Англии и заодно найти лучшее применение лесным угодьям Ирландии, которые служат прибежищем для мятежников».
Политические и военные собрания, видно, возымели желаемое действие. Первые стекольные заводы возникли в начале
XVII века в Карриглассе и Баллингаре на южном побережье, богатом лесом. Лес шел на топливо, и поэтому промышленные предприятия в те времена предпочитали строить поближе к источникам горючих материалов.
Английские фабриканты ревниво следили за развитием промышленности в Ирландии. В 1746 году парламент в Лондоне принял закон, по которому запрещался экспорт ирландского стекла. Однако в 1780 году ограничения были сняты, и стекольное дело получило широкий размах. Стекольные заводы были построены в Дублине, Белфасте, Корке и других городах. Наибольшую известность приобрел завод в Уотерфорде на юго-востоке страны.
Город этот был основан задолго до того, как Ирландию наводнили английские войска. Крупный промышленный и торговый центр, обнесенный высокими крепостными стенами со смотровыми башнями по углам, Уотерфорд уступал по своему богатству только Дублину и славился сыром «муллахон», таким твердым, что справиться с ним можно было лишь с помощью топорика.

Первое упоминание о стекольном заводе в Уотерфорде появилось в мае 1729 года, когда газета «Даблин джорнэл» поместила такое объявление: «Возле Уотерфорда построен стекольный завод, и все желающие могут приобрести изделия из стекла по доступным ценам». Но это предприятие просуществовало недолго, и с ноября 1783 года вступил в строй завод, созданный Джорджем и Уильямом Пенрозами. Он стал производить не только стекло, но и хрусталь. Фирма процветала, и к концу XVIII века в городе был открыт специализированный магазин, а часть продукции пошла на экспорт.
Естественно, Лондон не мог пройти равнодушно мимо опасного конкурента английских промышленников. С конца
XVIII столетия вводятся дополнительные ограничения, пошлины и налоги. Все это привело в конечном счете к тому, что завод в Уотерфорде был в 1851 году закрыт. Канделябры и настольные лампы, подсвечники и вазы, завоевывавшие призы на выставках в Ирландии и Англии, сырье, материалы и гордость завода — паровая машина — все пошло с молотка.
Остались жить лишь легенды о «старом Уотерфорде», отличавшемся чистотой рисунка и редкой прозрачностью, находившем сбыт на рынках Америки, Дании, Испании и Португалии. Коллекционерам приходится только мечтать о вазах наподобие кораблей и наборах певучих «музыкальных стаканов», о хрустальных бутылях для спиртного, вокруг горлышка которых понятливые мастера вырезали три выпуклых кольца для лишней опоры не очень твердым рукам.
Так закончилась глава первая в истории ирландского хрусталя, заключила свой рассказ Пэн Коллинз. Идея возрождения производства художественного стекла казалась столь же несбыточной, как переворачивание вспять страниц книги истории. Но не стояла на месте история Ирландии. В 1951 году образовалась «Айриш гласе боттл компани», и в Уотерфорде на берегах реки Сюр, где столетие назад смолкло грузное дыхание паровой машины, вновь стал слышен рев стеклоплавильных печей и скрежет резцов по стеклу. Новое предприятие было оснащено самым современным оборудованием, и для подготовки национальных кадров пригласили мастеров из Чехословакии, ФРГ и Италии.
...На заводе нас ждали. Глава бюро по связям с печатью Томас Хили, профессионально любезный и по-ирландски щедро гостеприимный, предложил познакомиться с производством. Хрусталь рождается в раскаленном добела огне при температуре 1400 градусов. Ему дает жизнь дыхание стеклодува, из трубки которого выходят блестящие пузыри, меняют форму под легкими ударами и, отсеченные, уплывают по конвейеру. Затем под резцом мастера возникают хитросплетения звезд и ромбов, лепестки цветов и кольца в самых неожиданных комбинациях. В искусстве производства хрусталя все зависит от острого глаза и умелых рук. Еще в Уотерфорде максимально увеличивают содержание свинца в стекле, что придает ему особую прозрачность.

— За последние годы наше производство расширилось,— рассказывал по ходу дела Томас Хили.— Вблизи города построен второй завод, и есть планы создания новых предприятий. При заводе работают шестимесячные курсы по подготовке стеклодувов и резчиков. Обучение там тесно переплетается с производством. Всего на предприятии около двух тысяч человек. Их средний возраст — двадцать шесть лет. У них свой клуб, плавательный бассейн, футбольное поле и духовой оркестр.
Такие условия уникальны для ирландских предприятий, а в Уотерфорде их объясняют просто: если на заводе вспыхнет забастовка, потребуется полгода, чтобы вернуть к жизни потухшие стеклоплавильные печи.
В просторной светлой комнате, где трудятся художники проектирующие новые рисунки, меня привлекло объявление с призывом «ко всем любителям шахмат приходить в клуб
по вторникам померяться силами». Оно напомнило товарища моего сына по ирландской школе. Когда я стоял у ворот в
ожидании конца уроков, чтобы отвести сына домой, ко мне подошел серьезный карапуз в очках не по носу и предложил зайти
вечером к ним в гости, потому что «папа любит играть в шахматы». Я честно признался, что в шахматах не силен, чем вконец разочаровал мальчишку. «Русский, а в шахматы не играет», протянул он, смерив меня презрительным взглядом.
Через два года после пуска печей продукция Уотерфорд начала поступать на внешние рынки и в настоящее врем продается на всех континентах. Ирландский хрусталь сверкав на столе, сияет на потолке и дружески подмигивает в рука англичан, американцев, голландцев, итальянцев и жителе многих других стран мира. Изделия из Уотерфорда я видел магазинах аэропортов Аддис-Абебы и Рима, Джибути и Ларнаки.
Широкий спрос вызван высоким качеством хрусталя, который по-прежнему производится вручную. При его изготовлении используются те же примитивные орудия, как и века на зад, с той лишь разницей, что колеса резчиков приводит в движение не подмастерье или паровая машина, а электричество Кроме того, современная техника позволяет новые методы вы точки рисунков, но весь процесс остается большим искусством Репутация Уотерфорда обеспечивается мастерством стеклодувов, резчиков и граверов, а также строжайшей системой контроля — от момента охлаждения стекла и отбивки до упаковки готовых изделий,— сводящей до минимума возможность по явления брака.

В демонстрационном зале, где священнодействуют гиды посетители переговариваются шепотом, выставлено более
полутора тысяч образцов заводской продукции: вазы, кувшины,
бутыли, пепельницы, канделябры, подсвечники, бокалы, рюмки стаканы и пивные кружки — и все разные. За хрустальны призы, которые делают граверы Уотерфорда, борются легкоатлеты, жокеи, яхтсмены, велосипедисты, киноактеры и режиссеры, исполнители народных песен, танцев и оперных арий. Старший гравер Томас Уолл показал мне хрустальный глобус, на котором без труда можно отыскать Москву, сверкающие вазы с выпуклым изображением городов, лошадей святых.
Сейчас невозможно себе представить Уотерфорд без хрусталя. Да и сами слова «ирландский хрусталь» немедленно ассоциируются с Уотерфордом, городом, сумевшим сохранить и приумножить традиции производства замечательного художественного стекла. Во время знакомства с заводом меня больше всего поразил цех технического контроля, где безжалостно разбивали вдребезги готовые вазы, стаканы и прочие изделия, если в них обнаруживали малейший недостаток.
— Марка фирмы дороже всего,— говорил под стук молотков Томас Хили, грустно провожая глазами очередную партию осколков.— Уотерфорд выпускает только первосортную продукцию.
С таким же строгим отношением к плодам своего труда мне пришлось столкнуться в мастерских и центре прикладного искусства в городе Килкенни, к северу от Уотерфорда. По дороге туда нас застал такой проливной дождь, что Пэн Коллинз осуждающе качала головой, приговаривая: «Ничего похожего я в жизни не видывала». «Дворники» едва справлялись с потоками воды, плотно заливавшими ветровое стекло, и мрачная ситуация напоминала мне тропические ливни на Занзибаре, когда лучше остановиться и переждать, чем продолжать движение с риском врезаться во встречную машину. Когда я поделился своими мыслями с Пэн Коллинз, она возразила: «Ну, с Африкой нас вряд ли можно сравнивать. Если мы чем-то и схожи, так это невозможностью предугадать события завтрашнего дня».
Мастерские в Килкенни располагаются в бывших конюшнях средневекового замка маркиза Ормондского. К зданию на холме ведет скорее тропинка, чем улица. Мастерские были открыты в 1965 году при активном содействии правительства. Перед художниками и мастерами поставили задачу разработать образцы новых, оригинальных товаров, которые могли бы успешно конкурировать на внешних рынках с широко разрекламированной продукцией других стран.

— За три тысячи лет до нашей эры,— рассказывал директор центра Джеймс Кинг, человек высокообразованный и прекрасно знающий свое дело,— в Ирландии производили изумительную керамическую посуду и ювелирные изделия. В XVI столетии Килкенни был знаменит работами по золоту и серебру, а в начале XVII века мы выпускали фаянс. В свое время наша страна славилась мастерами по изготовлению цветного стекла, но сейчас почти ничего не осталось от этого искусства. Народные ремесла в Ирландии были придавлены английскими законами и задушены мануфактурой, где количество пришло на смену качеству, а массовость погубила мастерство.
— С приходом независимости,— продолжал он,— мы были поставлены перед жестким выбором: либо слепо копировать иностранные образцы, либо попытаться возродить национальное творчество. Решили идти по второму пути. В Килкенни мы стараемся следовать народным традициям, всячески поощряем наших работников учиться у народа, организуем для них командировки в Донегол, Коннемару, Керри, на Аранские
острова...
Художники и мастера центра работают в тесном сотрудничестве с представителями промышленности и торговли, чьи претензии и запросы принимаются в расчет при разработке новых проектов. Хороший замысел принимается лишь в том случае, если готовая вещь привлекает покупателя не только фор мой и исполнением, но и стоимостью. В Килкенни используют золото и серебро, медь и железо, стекло и керамику, дерево, пластик и ткани. Из мастерских выходят вазы для цветов и одеяла, коврики и мебель, ювелирные изделия, детские игрушки и посуда.
— Мы выпускаем все,— говорит Джеймс Кинг,— от гробов до зубоврачебных кресел и мебели для аэропорта. Проектируем новые изделия и придаем новые формы традиционной продукции наших предприятий, улучшаем товары и расширяем их ассортимент. Ирландия остро нуждается в росте экспорта, а на международных рынках можно бороться только уникальными товарами оригинального дизайна, и, конечно, с учетом их стоимости.
Центр не только занимается проектированием для
промышленности и торговых предприятий, но и стимулирует интерес к работе художников-дизайнеров, проводя конкурсы по всей стране и привлекая учеников. Готовую продукцию в опытных образцах проверяют на покупателях в обширном магазине, примыкающем к мастерским. Изделия из Килкенни можно встретить в Англии, США, ФРГ, Японии, Франции и многих других странах.

На весь мир славится Ирландия холодным огнем хрусталя Уотерфорда, затейливыми керамическими изделиями Арклоу, искусно вязанными белыми свитерами Аранских островов, узорчатым полотном, сыром. Высоко ценятся теплое букле и легкий твид, которые производятся вручную в селах Донегола, вуали и мантильи из воздушных кружев Карикмакросса (граф ство Монаган). Красочные шерстяные ковры Донегола покры вают полы в Белом доме, Букингемском дворце, Дублинском замке и ирландском парламенте. Еще Ирландия знаменита ароматным виски и темным бархатным пивом «Гиннесс».
Заведующий рекламным бюро фирмы «Юнайтед айриш
дистиллере» Тед Боннер, уроженец Северной Ирландии и человек на редкость энергичный, заверял меня, что ирландцы первыми познали радость общения с огненным напитком, название которого пошло от гэльского «уиски бита» — «живая вода». Секрет его изготовления, если верить Боннеру, был завезен в Шотландию хитроумными ирландскими монахами, скорее всего для того, чтобы использовать дополнительное грозное оружие в борьбе с язычеством, за торжество христианской веры. После близкого и продолжительного знакомства с «живой водой» шотландцы легко и доверчиво расставались с каменными идолами и с удвоенной энергией начинали поклоняться импортному божеству.
(Англичане столкнулись с этим напитком только в XII веке, придя на ирландскую землю с огнем и мечом. Их прямое занятие отнимало столько времени, а все ирландское отвергалось с таким негодованием, что им было не до виски.)
Шотландцы горячо оспаривают эту версию, но, к сожалению, ни одна сторона не способна доказать свою правоту и документально обосновать ее. Можно лишь заметить, что крупные фирмы по производству виски появились в Ирландии в конце XVIII века, а в Шотландии — в середине XIX столетия. Но это легко приписать и предприимчивости ирландцев, которые раньше своих соседей оценили по достоинству экспортные возможности выпускаемой продукции, учтя опыт ирландских монахов.
Так или иначе, ирландское виски во многом отличается от шотландского, даже если отвлечься от английского правописания, рекомендующего в первом случае писать на конце слова «виски» — «еу», а во втором— «у». Шотландское на сто процентов — продукт солодового ячменя, а ирландское — солодового ячменя пополам с обычным. Светло-коричневую кашицу заливают водой и оставляют бродить двадцать часов. Полученное крепкое пиво кипятят в колоссальных медных баках, пар собирают и трижды охлаждают, постоянно добавляя воду. И так пока не сведут тридцать три тысячи галлонов (галлон — около четырех с половиной литров) до трех тысяч при содержании спирта шестьдесят — шестьдесят пять процентов. Конечный продукт заливают в старые дубовые бочки, служившие ранее тарой для шерри, рома, американского, шотландского или ирландского виски. При хранении каждая бочка передает виски память о прошлом — цвет или аромат.