Пешком, на автобусе и снова пешком мы добрались до католического гетто Терф-лодж. Там познакомились с председателем комитета гражданской обороны Десмондом Фордсом, который вызвался проводить нас по всему району. Мы проходили мимо крохотных жилых домов, в окнах которых зияли пулевые пробоины, а за окнами виднелась нехитрая семейная утварь, хлопотали женщины, играли дети.
— Лондонские газеты пишут,— горько усмехнулся Форде,— что солдаты ведут прицельный огонь только по «террористам». Бы сами видите, куда они целят,— и он показал многоквартирный дом рядом с основной магистралью. На его стенах, обращенных к дороге, буквально не было живого места. Большинство квартир оставлено жильцами — и это при острейшем жилищном кризисе в Белфасте! В коридоры выходят двери, расщепленные прикладами ружей или сбитые с петель.
— Солдаты — врывались с автоматами,— рассказывал Форде,— «не замечая» звонков у дверей. Вон то окно они выбили вместе с рамой, чтобы вести огонь по улице. Люди выехали отсюда. Они ищут безопасное место, откуда их не выгонят среди ночи солдаты. Но в нашем городе сейчас нет безопасных мест...
— Возможно, вы удивляетесь,— продолжал Форде,— как это я хожу с вами в рабочее время, рассказываю, показываю, вроде бы бездельник какой-то. Так вы не удивляйтесь. В нашем районе половина мужчин — без работы, и есть кадровые безработные, второго и третьего поколения. Перебиваемся пособием по безработице и случайными заработками. Детских садов и яслей нет и в помине, так что и женщины не могут пойти на работу. Хотя им несколько легче устроиться, поскольку женский труд ценится значительно дешевле. Особенно остра проблема с молодежью. Закончил школу, а потом некуда приткнуться. Иногда норовят сбиться в шайки, без толку бродят по улицам, задирают прохожих, бывало, магазин обчистят. Но сейчас это в прошлом. Народ живет, как на войне, и баловства не позволяет. Люди почувствовали свою силу. Нас не запугаешь броневиками и солдатами.
Его слова красноречиво подтверждались надписями: «Свободу интернированным!» и «Здесь не платят налогов», расклеенными на всех домах, на стенах и окнах, исковерканных пулями. Надписи, выведенные людьми, всю жизнь считавшими себя глубоко чуждыми всякой политики, а теперь принимавшими участие в кампании гражданского неповиновения с требованием свободы политическим заключенным.
Над головами натужно загудел армейский вертолет.

— Ну, это «наш»,— заулыбался, как давнему знакомому Форде.— Каждый божий день висит над крышами. Английская армия очень интересуется, как мы живем и чем дышим. Немного погодя появятся бронетранспортеры, набитые солдатами. Никогда не знаешь, в какой момент им придет в голову открыть огонь. А вот и наше оружие,— добавил он, указывая на булыжники мостовой.— Мы внакладе не остаемся. А уж когда приходится очень туго, находятся и не только камни.
На клочке пустыря у главной дороги скособочился черный остов сожженного грузовика, вокруг разбросаны резиновые пули — следы недавних столкновений жителей Терф-лодж с английскими вояками.
— Раньше иностранные туристы везли из Ольстера магазинные сувениры, а сейчас на память о Белфасте люди берут с собой резиновые пули,— заключил Форде наше турне по Терф-лодж.
На обратном пути предложили подбросить меня к гостинице на машине, за руль которой уселся парень по имени Чарли. По возрасту и внешнему виду ему бы больше подошел мотоцикл. Впрочем, и автомобиль он водил, как мотоцикл, полностью игнорируя всевозможные препятствия, встречный и попутный транспорт, правила дорожного движения и комфорт пассажиров. Задерживался только перед полицейскими участками, где асфальт вспучился высокими наплывами, не позволявшими развивать скорость. Для того их и оборудовали, чтобы не бросали с ходу бомбы в полицейских, как не раз случалось в прошлом.
Едва выехали на шоссе, как за поворотом действительно показались два бронетранспортера. Я было хотел их сфотографировать, что усиленно советовал Чарли, но вмешался осторожный и предусмотрительный Джон Хоббс.
— Из машины снимать нельзя, как и с улицы,— пояснил он.— Могут подумать, что у тебя в руках оружие, и откроют огонь без предупреждения. Пожалуйста, без геройства и резких жестов. Говори спокойно, поворачивайся медленно и вообще веди себя так, будто только что проснулся. Я обязан вернуть тебя в гостиницу целым и невредимым, а то мне жена голову оторвет. Это тебе не Дублин. У нас женщины такие боевые, что мужикам впору дома сидеть и обед варить.
По дороге заехали в католическое гетто Ардойн, напоминающее кладбище жилых зданий. По обе стороны улицы стояли ржавые скелеты дотла сгоревших домов — результат хозяйничания банд протестантских экстремистов. Среди развалин потерянно бродили люди, выискивая уцелевшие обломки домашнего скарба. Проехали протестантские кварталы. На стенах домов размашисто выведено: «Смерть черным и католикам!» Районы, населенные католиками, отличались убогостью мелких домишек, тесно прижавшихся друг к другу как бы в поисках опоры, и обилием английских солдат, укрывшихся за мешками с песком.

На одной из улиц показалась вереница машин. То ли что-то произошло, то ли очередная облава. Идущая впереди машина резко затормозила, и даже Чарли был вынужден сбавить скорость. Посреди улицы орудовал армейский патруль. Когда мы с ним поравнялись, нам было велено остановиться. Последовал сухой приказ: «Аут!» Под дулами направленных на нас автоматов все вышли. Командир патруля — у него не было никаких знаков различия, но на боку болтался пистолет — тщательно осмотрел наш автомобиль, облазив его внутри и со всех сторон, поднял капот, не поленился протиснуться под брюхо. Мои спутники стояли в стороне с безучастными лицами, будто все происходящее не имело к ним никакого отношения или они уже успели к этому привыкнуть.
Мы предъявили паспорта и удостоверения личности. Ничего предосудительного, казалось, не было обнаружено, если не считать кипы листовок, воззваний и печатных изданий, которые я подобрал во время похода по Терф-лодж. Однако мои представления о дозволенной литературе, по-видимому, расходились с мнением офицера. Он поинтересовался, кому принадлежат бумаги, аккуратно собрал их в стопочку и засунул под мышку. Нам было предложено сесть в армейский «джип». Двое солдат расположились вместе с нами, бесцеремонно уткнув автоматы в наши животы. Офицер уселся рядом с водителем, любовно прижав к груди конфискованную литературу, а еще двое солдат примостились сзади, выставив оружие на улицу. Тронулись с места. Джон Хоббс вежливо спросил у ближайшего к нему солдата, поставлен ли автомат на предохранитель, но тот не удостоил его ответом.
Так и ехали в полном неведении, удастся ли дожить до конца пути. Попадись ухаб или рытвина — и готов «несчастный случай при доставке арестованных на допрос». Таких случаев уже немало произошло с тех пор, как армия взяла на себя полицейские функции. Опять же в голове мелькали опубликованные в дублинских газетах заявления ИРА, что «каждый, кого мы увидим в обществе британских солдат, для нас — законная мишень». Это делалось для устрашения шпионов и доносчиков, но на нас-то ничего не было написано.
В конце концов нас привезли к полицейскому участку, ч было меньшим из двух зол. Избиения арестованных и пытки в армейских казармах приняли такие масштабы, что стали достоянием общественности. Когда первые сообщения о пытках в застенках Северной Ирландии появились в дублинской печати, Лондон и Белфаст категорически все отрицали, тотчас же повелев производить тщательные обыски родственников после свиданий с заключенными, чтобы прекратить утечку информации. Правда, в конечном итоге английское правительство было вынуждено назначить специальную комиссию Комптона для расследования фактов, но та, как и следовало ожидать, пришла к выводам, не имеющим никакого отношения к фактам, и постаралась обелить действия армии и полиции.

Позднее Европейский суд защиты прав человека рассмотрел жалобу Ирландии против Англии, обвиняемой в грубом нарушении прав человека, массовых репрессиях, пытках и других актах произвола в шести графствах Ольстера. Расследование было начато в декабре 1971 года, и суд признал английские силы безопасности виновными в нарушении Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, запрещающей бесчеловечное и унизительное обращение с заключенными.
Перед входом в полицейский участок, куда нас доставили, высились сплошные ряды колючей проволоки. У калитки наподобие деревенского лаза стоял дежурный. Повсюду вооруженные люди, как если бы с минуты на минуту ждали нападения. Окна наглухо забраны стальными щитами, а с внутренней стороны проделан «глазок», как в тюремной камере. Время от времени один из полицейских проверяет, что же происходит по ту сторону баррикад. Нас провели в небольшую, узкую, как щель, комнату с неудобными деревянными скамейками — чтобы не рассиживались и помнили, где находятся. Не забыли приставить охрану. Курить нельзя. Попросил стакан воды и получил в ответ: «Воды не держим», после чего пить захотелось еще пуще.
Затем нас посетили трое в штатском, скорее всего из секретной полиции или военной разведки, в пиджаках особого покроя, скрывавших бугры пистолетов под мышками. Я попросил разрешения связаться с посольством СССР в Лондоне (в Дублине советских дипломатов тогда еще не было). Худосочный представитель власти сухо отрезал, что по законам Северной Ирландии арестованные могут пребывать в заключении двое суток без связи с внешним миром, пока продолжается дознание.
— А там видно будет,— язвительно заметил он.— Может, вам у нас так понравится, что вы захотите остаться здесь навсегда.
Пока предложили «сидеть и не рыпаться», если перевести с английского на русский не дословно, а по смыслу. Во всяком случае грубое обращение полицейских не оставляло сомнений, что лучше в самом деле помолчать, если не спрашивают. То же мне посоветовал и Джон Хоббс.
— Тебя, конечно, никогда еще не били в полицейском участке,— прошептал он (разговаривать между собой тоже запретили).— Так что ты уж, пожалуйста, не нарывайся и нас не подводи. Здесь народ тертый — изобьют до полусмерти, а следов не оставят. Иди потом жалуйся, если нет доказательств. Да и убить могут запросто.

На предварительный допрос вызывали по одному. Интересовались, кто мы, чем занимаемся и что делали в том районе, где нас задержал патруль. Наши паспорта они либо не видели, либо мало им доверяли. Я начал было рассказывать, как туда попал и зачем, но моя история, по-видимому, никого не интересовала. Между делом проверили наши руки на пороховую реакцию, которая показывает, не стрелял ли человек недавно из винтовки и не держал ли взрывчатку. Когда тесты не принесли полиции обнадеживающих результатов, подали микроавтобус и под охраной все тех же немногословных лиц в штатском нас отвезли в другой полицейский участок. В пути стражи многозначительно расстегнули пиджаки и подвинули кобуру с пистолетом, чтобы ее было хорошо видно и у нас не было лишних иллюзий.
На новом месте довелось провести еще шесть часов без перерыва на обед, потому что кормить заключенных в Белфасте не положено. Скорее всего чтоб не забывались. Да и на пустой желудок языки развязываются быстрее.
Комната, где нас держали под стражей, была побольше. Разрешалось курить, разговаривать с охранниками, не увлекаясь беседой между собой, и, наконец, не отказали в стакане воды — вот где я по-настоящему прочувствовал выражение «пересохло во рту». На столах напротив (стульев почему-то не хватало) постоянно восседало двое вооруженных полицейских в форме. Я снова попытался узнать, в чем, собственно говоря, нас обвиняют, за что держат и почему запрещают связаться с посольством.
В более спокойных тонах, чем раньше, снова объяснили, что по существующим в Северной Ирландии законам всех арестованных могут содержать в заключении двое суток без предъявления каких бы то ни было обвинений.
— Раз уж арестовали,— уговаривал молодой, но, очевидно из ранних охранник,— значит, есть за что.
— А потом видно будет, не правда ли? — закончил я за него несложную мысль, въевшуюся с прошлого полицейского участка.
— Это верно,— согласно кивнул головой полицейский.— Но есть другой закон — об интернировании, действующий с августа этого года. А по этому закону вас могут отправить в тюрьму или сослать в концлагерь Лонг Кеш, недалеко отсюда, и снова без предъявления обвинений и в бессрочное заключение. У вас будет масса времени, чтобы связаться с посольством.
Не могу сказать, что меня прельщала перспектива оказаться первым советским журналистом, угодившим в Лонг Кеш помимо своей воли и без согласования с руководством редакции. Тем более что это место не пользовалось хорошей репутацией и многие политические деятели Северной Ирландии, посетившие Лонг Кеш, сравнивали его с концлагерями, созданными гитлеровцами. Успокаивало только отсутствие газовых камер и крематория, хотя все другие атрибуты были налицо.

Втайне я возлагал надежды на министерство иностранных дел Великобритании. В соответствии с правилами пребывания советских граждан на английской территории, перед отъездом в Белфаст я направил в министерство желтую казенную бумагу с указанием маршрута следования, мест ночевок, дат приезда и отбытия. Как раз на следующий день мне надлежало, согласно бумаге, выехать в Дублин, и министерские работники, любящие во всем порядок, не могли допустить отклонений от программы моей поездки. Они должны были сказать свое веское слово и выселить меня из Белфаста в обозначенный срок, чего бы это им ни стоило.
Пока я предавался размышлениям над ходом английской бюрократической машины, допрашивать нас никто не спешил. За окном, выходившим во двор, мелькали солдаты с оружием. Видно, там было караульное помещение. Сторожившие нас полицейские вначале хранили сугубо официальный вид, но ирландская натура взяла свое и завязался разговор. Они явно оживились, узнав, что среди арестованных — советский журналист. Никому из них прежде не приходилось видеть «живого русского», а уж небылиц они о нас наслушались вдоволь. Заинтересовались, как же мы все-таки живем в Советском Союзе.
Но дослушать лекцию на заданную тему им было не суждено. Сидя у двери, я видел, что к ней кто-то подходил и задерживался, прислушиваясь. Потом некто в штатском просунул к нам голову, и наша стража пошла на повышение — на этот раз охранниками стали сержанты. Три нашивки на рукаве им присваивают, по-видимому, за особое усердие по службе, не предусматривающее бесед на вольные темы с арестованными, и сержанты не позволили себе и нам раскрыть рта.
Прошло часа три напряженного молчания, давшихся моим ирландским товарищам по несчастью нелегко и причинивших почти физическую боль. Затем сторожа сменились, и снова появились рядовые. Молодой парень с франтоватыми усиками с самого начала дал понять, что мы для него живые люди. Его полноватый напарник был настроен по-иному, как бы стараясь опровергнуть широко распространенное убеждение, что толстяки славятся добродушием. Сопровождая арестованных в туалет, велел оставлять дверь открытой, наверное, чтобы не сбежали. На первых порах норовил сказать что-нибудь колкое, как-то поддеть. Довольно толково пересказывал все антисоветские измышления английской и ирландской печати. Сказывалось влияние «политзанятий» и стремление заработать какой ни на есть чин.

Еще час — и оба рядовых превратились в нормальных людей. Пожаловались, что «британская армия стоит у полиции поперек горла и нарушает контакт с населением». Потолковали об истории Ирландии, обсудили международное положение, достоинства и недостатки русского и ирландского пива. Наши стражи почерпнули кое-какие сведения о географии Советского Союза, выяснив наконец, что Москва расположена не за Уралом и что русские не ходят круглый год в меховых шубах. Долго им не давалось мое украинское происхождение — они никак не могли понять, что не все приезжающие из СССР — русские, но со временем освоили и нашу многонациональность. Напарник усатого слушал сначала враждебно, потом внимательно, а к концу второго часа вызвался сбегать за сигаретами и трубочным табаком. Не быть ему сержантом: умеет слушать.
В разгар братания стали приглашать на допрос. Хотя я сидел ближе всех к двери, мною заинтересовались в последнюю очередь. Детектив-инспектор «спешиал бранч» (секретной полиции) Флеминг начал с извинений, что нас задержали надолго, не оказывая знаков внимания.
— Здесь, как видите, масса работы,— доверительно сообщил он, неопределенно махнув пухлой рукой в сторону стальной решетки, за которой с трудом просматривалось пыльное окно.
Любезность и обходительность, напоминавшие кошачью галантность по отношению к пойманной мыши, не мешали моему новому знакомому делать свое дело. Он записал мой адрес в Дублине, постоянное местожительство в Москве, адрес отделения ТАСС в Лондоне и прочие подробности моей личной и служебной жизни. Несколько замешкался, раздумывая, какой бы еще адрес у меня спросить, потом передумал и поинтересовался моим ростом. Я не стал скрывать:
— Да примерно сто семьдесят три сантиметра.
— Ах ты, черт! — досадливо воскликнул детектив-инспектор.— И измерить-то нечем.— Попросил встать, примостился рядом, прикинул на глаз и записал: «Пять футов и восемь дюймов». Я было вызвался рассказать о своем весе в килограммах, но Флеминг меня остановил и стал прощаться. Мы расстались, обменявшись телефонами и обещаниями помнить нашу встречу.
По выходе из полицейского участка нас подбросили на шикарной «принцессе» к огороженной стоянке, куда солдаты пригнали машину Чарли. Но никто не удосужился объяснить причины нашего ареста. Скорее всего армейскому патрулю показалось подозрительным, что в машине находилось четверо мужчин. В Северной Ирландии на поверку этого достаточно, чтобы угодить за решетку. Армия производит аресты по анонимному доносу, присланному по почте, или по телефонному звонку. Шпики секретной полиции фотографируют участников демонстраций и похоронных процессий, всех, кому доведется зайти в одно из отделений Ассоциации в защиту гражданских прав.

Когда я впервые переступил порог дома номер два по Маркус-стрит, меня ждал вопрос: «Ну как, познакомились с нашим филером?» Оказывается, у двери постоянно дежурит машина, откуда следят за всеми посетителями и ведут досье «подозрительных лиц». Если им случится быть арестованными, за обвинением далеко ходить не придется. На основании снимков составляются списки, которыми снабжены командиры армейских патрулей и полицейских нарядов.
По законам Северной Ирландии, для ареста совсем не обязательно «нарушить законность и порядок». Достаточно, чтобы солдаты или полицейские «заподозрили» вас в таком действии или даже «намерении» совершить подобное действие. Не приходится и говорить о демократических правах и гражданских свободах в Северной Ирландии, составной части Соединенного Королевства, которое рекламируется печатью Запада как «образец западной демократии».
В отделении Ассоциации, несмотря на поздний час, нас ждала Мадж Дэвидсон, со всех сторон обложенная бумагами.
— Представляешь,— начал с порога Джон Хоббс,— нас арестовали и все это время держали в полицейском участке. Еле ноги унесли!
— Да? — недоверчиво переспросила супруга.— Наверное, проторчали в пабе в веселой компании и не могли даже позвонить! А то, что я здесь волнуюсь, вам совершенно безразлично! — Из чего я заключил, что отношения между молодыми супругами основаны на полном доверии и взаимопонимании, как обычно и бывает после двух лет совместной жизни. Нам стоило немалого труда убедить Мадж в правдивости нашей истории, а уж когда она поверила, из шкафчика была извлечена заветная бутылка водки, доставшаяся от членов советской делегации, и нам с Джоном было дозволено предаться воспоминаниям.
Вернувшись в Дублин, я по достоинству оценил прелести мирной жизни. Едешь по городу, а вокруг ни одного солдата с оружием, никто не арестовывает тебя и не тащит в полицейский участок на допрос, никто не тычет в живот дулом автомата, и нет на перекрестках стальных рогаток и патрулей. По ночам доносится только шум прибоя, и не слышно ни взрывов, ни выстрелов...

В отличие от Белфаста жизнь в Дублине течет спокойно, без рывков и лишних движений. Ирландцы всегда находят время поговорить, погулять и вволю посидеть за столом. Посреди тротуаров маячат группы женщин, перемывающих косточки проблемам дня, соседям и знакомым. На строительной площадке в обеденный перерыв жуют бутерброды рабочие, перемигиваясь с проходящими девушками. У здания парламента высаживаются из машин озабоченные государственные мужи, а в парках прогуливают своих питомцев любители собак. Из пабов доносятся звуки песен и шум разговоров. Над входами в кино и театры заигрывают с прохожими огни вывесок и реклам.
Самый известный и старейший среди девяти столичных театров — «Эбби», расположенный на одной из центральных улиц — Эбби-стрит (улица Аббатства), которая передала театру

свое название. До него в Ирландии не ставили пьес на гэльском языке. Да их и не было, хотя история ирландской литературы уходит в глубь пятнадцати столетий. Драматурги творили в расчете на английскую аудиторию и только на английском языке. Театр «Эбби» сложился в конце минувшего века на волне патриотического движения, стремившегося возродить национальную литературу и драматургию. «Вернуться к народу!» — звал один из его основателей, Уильям Батлер, знаменитый ирландский поэт, прозаик и драматург, удостоенный в 1925 году Нобелевской премии.
Одной из первых постановок нового театра стала пьеса Дугласа Хайда (в 1938 году он был избран президентом Ирландии) «Витье веревки» на гэльском языке. В ней не было аккуратных коттеджей, обсаженных кустами роз,— так рисовалась прежде жизнь ирландских крестьян. На дублинскую сцену вышли обыкновенные люди, и прозвучала простонародная речь, зрители увидели закопченный очаг, бедную утварь и лохмотья вместо одежды. В беспросветной нужде рождались и гибли мечты, но народ продолжал жить и надеяться, а молодые брали в руки оружие. «Они показывали, что реальные вещи происходят с реальными людьми»,— писал Бернард Шоу об ирландском театре.
Театр «Эбби» сразу же полюбился дублинцам, а в годы английского правления это уже пахло крамолой. Полиция старательно навещала театр, и актеры проводили больше времени на допросах, чем на репетициях, постановки часто срывались. Тем временем в Ирландии ширилось и крепло движение за национальную независимость, и новый театр с головой окунулся в пропаганду идей борьбы против колониального гнета.

На его сцене появились патриотические пьесы «Кэтлин О'Хулихон» Уильяма Б. Йитса, «У ворот тюрьмы» Изабеллы Августы Грегори, автора двадцати трех одноактных трагедий и комедий, «Революционер» Теренса Максвини, «Когда приходит рассвет» Томаса Макдона. Революционный заряд ирландской драматургии тех лет ощущался далеко за пределами страны. Пьеса леди Грегори «Встает луна» пользовалась большим успехом в молодой Советской России.
Многие ирландские патриоты — участники боев в дни «красной пасхи» признавали, что получили боевое крещение в стенах театра «Эбби». Театр вооружил их революционными идеями, а революция велела поднять оружие против врагов. Шон О'Кейси помогал Джеймсу Коннолли в организации «Армии ирландских граждан». Поэты Патрик Пирс и Джозеф Планкетт были расстреляны как руководители восстания 1916 года. Теренс Максвини, избранный мэром Корка, погиб в 1920 году на семьдесят четвертый день голодовки в английской тюрьме, куда он был брошен за связи с ИРА. Писатель ц драматург Брендан Бихан не раз подвергался тюремному заключению за поддержку подпольной армии.
Тесная связь деятелей искусства и литературы с патриотическим движением — давняя традиция ирландской жизни. Она получила официальное признание, когда в 1969 году был принят закон, освободивший от налогов на доходы художников, писателей, скульпторов и композиторов. Не был обойден вниманием и театр «Эбби», который еще с 1924 года, первым в англоязычных странах, стал получать финансовую помощь от правительства. Для руководства театром в Дублине учреждено Национальное театральное общество.
За годы своего существования театр «Эбби» сыграл выдающуюся роль в развитии самобытного театрального искусства. Основное внимание он уделяет ирландской тематике и работам национальных авторов, следуя традициям, которые были заложены его основателями. Театр стимулировал рост ирландской драматургии, пробудив интерес к театральному искусству. Под его влиянием возникли провинциальные труппы и масса драматических кружков по всей стране.
На сцене театра было поставлено свыше пятисот оригинальных пьес, многие из которых получили международное признание, увидев огни рампы в городах Европы и США, Канады и Австралии. Среди них «В тени стрелка» и «Плуг и звезды» Шона О'Кейси, «Заложник» Брендана Бихана. Специально для театра «Эбби» Бернард Шоу написал «Другой остров Джона Булля».

Наибольшей популярностью пользуются произведения Шона О'Кейси, рассказывающие о борьбе ирландцев за свободу. Пьеса «Плуг и звезды» побила все рекорды в ирландском театре, пройдя через четыреста шестьдесят постановок и вызвав в ранние годы потасовки в зрительном зале, в которых случалось участвовать и актерам. Плуг и звезды изображены на знамени Компартии Ирландии.
По традиции театр отказывается иметь дело с сенсационными спектаклями, имеющими шумный успех в лондонском Вестэнде или на нью-йоркском Бродвее. Наряду с произведениями национальных драматургов здесь идут пьесы Шекспира и Шеридана, Уайльда и Мольера. В репертуаре и русские авторы, исключительно популярные также в любительских коллективах. «Женитьбу» Гоголя я смотрел на крайнем юго-западе Ирландии в небольшом рыбацком поселке Бантри, а чеховского «Дядю Ваню» — в одном из районов Дублина возле портовых доков. Многое казалось смешным, совсем не к месту, энтузиазм исполнителей был настолько велик, что недостатки тут же забывались.
«Эбби» ставил «Шторм» Билль-Белоцерковского, «Предложение», «Вишневый сад» и «Чайку» Чехова. В книгах об этом театре подчеркивается его связь с русскими театральными традициями по духу и манере игры. «Не случайно идея создания национального театра возникла примерно в одно и то же время в Ирландии и России»,— писал критик Майкл О'Хода в статье «Эбби» тогда и сейчас». Старожилы «Эбби» говорят, что в нем всегда господствовали традиции, которые отстаивал Станиславский. Когда в 1968 году в Дублин приехала Мария Кнебель помочь в постановке «Вишневого сада», она нашла много общего в стиле игры МХАТа и ирландского театра.
Нужно отдать должное руководителям «Эбби» — они не застряли в прошлом, а всегда рады предоставить сцену пьесам молодых авторов. Это «Бродяга Том» Томаса Макинтайра, аллегория о событиях сегодняшнего дня, «Хэчет» Хено Макги — о трущобах Дублина, «Белый дом» Тома Мерфи — о жизни крайнего запада Ирландии, «Филадельфия, вот и я» Брайана Фреля — о судьбе ирландского парня, заброшенного эмиграцией в Америку. Брайан Фрель возродил на сцене и «кровавое воскресенье» Дерри, когда английские солдаты расстреляли мирную демонстрацию, убив тринадцать человек.
— Наш театр шагает в ногу со временем, и его репертуар постоянно расширяется,— рассказывала мне Лейла Дулан, художественный руководитель «Эбби». — Мы обязаны показывать современность, безработицу, события в Северной Ирландии, короче говоря, все, что волнует ирландцев сегодня. Мы живем этими проблемами, а если притворяемся, что их нет, наше искусство отрывается от жизни, становится нереальным.